Последние дни и часы писателя

Ежегодно в Клетском районе проходят Дни памяти В.М. Шукшина. В часовне на Шукшинском утесе проходит поминальная лития и спуск венков на р.Дон. В Центре досуга и народного творчества «Карагод» жители станицы встречаются со знаменитыми артистами, людьми, которые вспоминают знаменитого писателя, актера, делятся воспоминаниями о съемках фильма «Они сражались за Родину».

Второго октября 1974 года, когда проходили съёмки фильма «Они сражались за Родину», ушёл из жизни Василий Макарович Шукшин.
Он обрёл посмертную славу, сравнимой со славой великих писателей прошлого века. Он, пожалуй, одна из самых трагических фигур русской литературы и культуры, ведь его творчество было искренним и неподдельным.
Вот как вспоминает об этом его друг и соратник, оператор Анатолий Заболоцкий в своей книге «Шукшин в кадре и за кадром».
«Утром 2 октября 1974 года мы с Ипполитом Новодережкиным прилетели из Уральска (города, где Пугачев с колокольни батюшку тамошней церкви столкнул). Мы попали в Уральск по розыскам для фильма о Степане Разине. На «Мосфильме» нам платили жалованье, комплектовалась съемочная группа, назначен директор фильма, Лазарь Милькис. Из аэропорта Быково быстро добрался я до своего жилья в Свиблове. Хожу по своей двадцатиметровой избе-крепости на последнем этаже, под карнизом, радуюсь. Умылся по пояс. Письма от матери прочел. Раздался звонок (перед отъездом мне поставили телефон, помог своим актерским авторитетом Станислав Любшин). Я не поднял трубки, прикинув: сегодня отснятые пленки мне не проявят. Шукшина отпустит Бондарчук со съемок «Они сражались за Родину» к 10 октября… А потом уж мы полетим – сначала в Каргополь. Потом в Астрахань, Ростов-на -Дону и, если все по-доброму получится, слетаем в Сибирь. Радость полнила, все идет, как никогда и не бывало. Сбывается наконец фильм «Разин», на «Мосфильме» даже технику и пленку «Кодак» обещают.
Прилег отдохнуть, и тут раздался опять долгий пугающий звонок (пугающий потому, что еще никто не знал, что мне поставлен телефон). Я подлетел к телефону и услышал: «Умер Шукшин». Говорю: «Шутите вы очень зло». Голос повторил уверенно, с каким-то внутренним напором, близким к торжеству: «Нет, его больше не существует». Я спрашиваю: «Кто говорит?». Он называется: «Милькис, директор».
Не помню, как я добрался на «Мосфильм». В группе много незнакомых, на столе лежит несколько фотографий Шукшина. «Для панихиды лучше вот этот», — говорила какая-то дама и показывала на самый мужицкий портрет. Я, помню, спросил: «Кто такая?». Мне никто не ответил. Я выбрал портрет, сделанный Ковтуном, говорю: «Вот его любимая фотография». Все молчали. Пронзительная фотография эта была на панихиде, а после на могиле.
Понеслись дела, похоронные, житейские. Все шло как под наркозом. Я держался на валидоле. Где хоронить? Сибиряки просят везти в Сибирь. Мать слезно требует- в Сростки. Но и Москва хоронить с почетом любит. Завещания нет. Через день мы с Лешей Ваниным сдали паспорт Макарыча. Разрешено было хоронить на Введенском кладбище. Там уже и могилу приготовили ( в нее или около нее потом похоронили боксера Попенченко, а через год рядом с тем местом захоронен после отпевания в церкви Филипповской, что в Аксаковском переулке, Константин Степанович Мельников, о котором Шукшин собирался писать воспоминания), но многие включились помочь место на Новодевичьем кладбище, и когда все решилось, я и теперь не знаю. Ясно одно: если б знать, что на могилу к нему не пройдешь, не стоило бы и огород городить. Я сам тогда разговаривал по телефону с Михалковым из квартиры Шукшина, а в другую трубку слушал Савва Кулиш, не даст соврать.
Сергей Михалков сказал тогда: «На Новодевичьем кладбище для писателей есть несколько мест, и претендентов много. Шукшин в их число не входит!». Дозвонились до Фурцевой Екатерины Алексеевны, сказала, что она разделяет с нами утрату и согласна, что ему место на этом кладбище, но она эти вопросы не решает. Василий Белов из зала Центрального телеграфа, где они часто встречались с Макарычем, отправил телеграмму Михаилу Александровичу Шолохову: «На московской земле не нашлось места для Шукшина. Необходимо Ваше вмешательство». Позднее выяснилось: Шолохов телеграмму не получал.
Рассказывал Карен Шахназаров, сын помощника Брежнева, когда сообщили Косыгину, он спросил: «Это тот Шукшин, который о больнице написал?». Речь шла о «Кляузе». Брежнев был в это время в ГДР – будто бы и ему докладывали, возможно. Короче, определилось Новодевичье. Скульптор Никогасян предлагал снять маску для своего портретного ряда. К счастью, прилетел из Минска скульптор Боря Марков. Он снял маску, у него и хранится оригинал. Сразу же после похорон он вылепил голову. По-моему, самую суть Шукшина выразил Борис Марков. И его идея надгробного памятника, на мой взгляд, достойна была быть воплощенной: плита – как плаха, и на ней голова. Голова на плахе. Но идея не была принята многими, и в первую очередь вдовой, Лидией Федосеевой. В 1980 году советами людей из окружения вдовы поставлена на могиле стела по проекту Бориса Жутовского. В камень впечатана фотография, сделанная Ковтуном. (С Жутовским случайно пришлось мне быть в Переделкине на даче внучки Хрущева. Он делал наброски с хозяйки: что там рисовал, не показывал. Когда зашел разговор о Шукшине, он пренебрежительно отозвался о нем- мол, фигура дутая и временная. И вдруг он же – автор памятника…).
Умер, как известно, Макарыч на Дону, возле станицы Клетской, на теплоходе, арендованном съемочной группой «Они сражались за Родину» как гостиница. Фотограф- криминалист сделал снимки усопшего Шукшина: он лежит на койке, руки на сердце, волосы реденькие, рядом с лежанкой стоят сапоги, на них висят портянки. Как будто прилег ненадолго. На тумбочке- большая пачка книг, по описи, у него в каюте их было 98 названий.
Тело увезли в Волгоград, там сделали вскрытие почему-то в присутствии студентов. Дали заключение: сердечная недостаточность. Тело на военно-транспортном самолете переправили в Москву и отвезли в морг больницы Склифосовского. В хлопотах о кладбище мы пропустили будние дни, наступили суббота и воскресенье. Попытались добиться вскрытия в морге в Москве, нам сказали: «Уже есть заключение о смерти».
Утром в день похорон мы приехали в морг. Коля Губенко распоряжался везти гроб прямо в Дом кино, но мы настояли провезти гроб по проспекту Мира, по улице Бочкова, мимо квартиры, в которой и пожил-то Макарыч немногим больше года. Прощание в Доме кино запомнили други и недруги. Сколько же за эти годы видел я людей, которые, насмехаясь над Шукшиным при жизни,- после смерти стали писать о нем как друзья. Примеров приводить нет резона, достаточно приглядеться к длинному перечню имен авторов, о нем пишущих.

Впервые хоронил близкого человека

Время от смерти до сорока дней зримо и по сей день. Панихидные речи я не слушал и в лицо покойного не вглядывался, не видел его перемен. Я впервые хоронил близкого человека (через год после смерти Шукшина хоронил отца и перенес похороны легче). Незнакомый человек подошел ко мне, передал узелок маленький, сказал: «Это отпетая в церкви земля». Попросил положить в гроб. Я удивился – отчего он сам не положит, а он говорит, ему не пройти, его не пустят. Я провел его.
К концу панихиды Мария Сергеевна просит меня вытащить из гроба калину, от нее сырости много; ее действительно много нанесли, и я, убирая маленькие веточки, под белым покрывалом нащупал много крестиков, иконок и узелков. Много прошло возле гроба россиян, и они положили заветное Шукшину в гроб. Его хоронили как христианина.
Помню серо — синего Георгия Буркова. Вот что мне рассказывал Жора в тот день, когда он вместе с Бондарчуком, Тихоновым, Губенко привез в Москву из Волгограда транспортным самолетом цинковый гроб. Я спросил его: «Как все хоть было? Когда ты его видел последний раз?». Передаю смысл его рассказа: «Вечером в бане были, посидели у кого-то из местных в доме. Ехали на корабль- кошку задавили,- такая неловкая пауза. Тягостно было. Поднялись на бугор возле «Дуная». Потом по телевизору бокс посмотрели. В каюте кофе попили. Поговорили, поздно разошлись. В четыре- пять часов утра еще совсем темно было, мне что-то не спалось, я вышел в коридор, там Макарыч стоит, держится за сердце. Спрашиваю: «Что с тобой?» — «Да вот режет сердце, валидол уже не помогает. Режет и режет. У тебя такое не бывало? Нет ли у тебя чего покрепче валидола?». Стал я искать, фельдшерицы нет на месте, в город уехала. Ну, побегал, нашлись у кого-то капли Зеленина. Он налил их без меры, сглотнул, воды выпил и ушел, затих. Утром на последнюю досъемку ждут. Нет и нет, уже одиннадцать часов, — в двенадцатом зашли к нему, а он на спине лежит, не шевелится». Кто зашел, ни я не спросил, ни он не говорил.

После смерти началось возвеличивание Шукшина

Вскоре после похорон началось возвеличивание Шукшина; даже А. Чаковский объявил в небольшой заметке «Литературной газеты» о намерении написать книгу о Шукшине.
По сей день часто слышу: Шукшин загубил себя сам – перегружался работой и пил. Так вот, клятвенно свидетельствую: с 1969 года (я работал с ним до последних дней) ни разу ни с кем он не выпивал. Даже на двух его днях рождения не тронул он спиртного, а нам разливал без паузы, рассказывал не без гордости: у Михаила Александровича в гостях не выпил, на что обиженный Шолохов обронил ему: «Буду в Москве у тебя, чашки чая не трону».
Все годы, сколько я знал Макарыча, он страдал язвой желудка. Видел, как он от нее корчился. Доведет себя до сильной худобы, лицо землистое, и валится на месяц в больницу Василенко на Пироговке. Желудок лечил всю жизнь, а в заключении о смерти – сердечная недостаточность, а язвы желудка – нет, сказал врач, проводивший вскрытие.
Первые годы многие сибиряки просили, чтобы я написал о нем. Но я долго не мог опомниться от внезапного его ухода. Он единственный, кто меня поддерживал и увлекал. Для его дела я решил положить жизнь, верил, что он переживет меня. И уж некролог-то обо мне напишет душевный, тем более что не единожды слышал от него: «Буду жить семьдесят пять лет»,- и к шестидесяти собирался писать воспоминания, а пока торопился писать намеченное.
На последней прижизненной книге – «Беседы при ясной луне» — он написал мне: «Толе Заболоцкому, другу и единомышленнику – с любовью и надеждой, что мы еще помолотим. 29 апреля 1974 год». Вот и вся молотьба наша. «Калину красную» и «Печки-лавочки» — только и успели».